Оргкомитет

Оргкомитет Союза советских писателей: первый удавшийся опыт организации писателей

Материал подготовила Д.С. Московская

В современном литературоведении создание Союза советских писателей рассматривается как следствие ликвидации Постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Это точка зрения была канонизирована в январе 1934 г. на XVII партсъезде, вошедшем в историю как «съезд победителей». Тогда в выступлении Л. Кагановича было пояснено, что создание Оргкомитета и проведение первого Всесоюзного съезда писателей были одними из организационно-оперативных вопросов текущего дня партийного строительства. Его острота была вызвана тем, что «группа коммунистов-писателей, пользуясь инструментом РАПП, неправильно использовала силу своего коммунистического влияния на литературном фронте». ЦК столкнулся «с неправильной политической линией ряда коммунистов-писателей» и должен был «организационно изменить положение». Каганович считал, что можно было ограничиться простым предложением руководству РАПП «изменить свой курс», иначе говоря, сохранить РАПП у руля литературного процесса. Однако Генеральным секретарем ЦК Сталиным был «поставлен вопрос о ликвидации РАПП, о создании единого Союза писателей»¹. Советская литература была обязана своей дальнейшей судьбой этой сталинской линии: руководство творческим процессом было передано в руки ответственных исполнителей-коммунистов, способных оперативно разрешать текущие организационные вопросы — умение, которое Каганович охарактеризовал как «оттачивание партийного оружия».

В период хрущевской оттепели свидетели и главные участники событий — председатель Оргкомитета И.М. Гронский² и секретарь Оргкомитета В.Я. Кирпотин³ — неоднократно повторяли организационно-оперативную версию создания Оргкомитета и Союза писателей и фактически уравнивали проступки комфракции РАППа с фракционной борьбой внутри ЦК ВКП(б). В наследство следующим поколениям историков литературы досталось мнение, что литературный процесс 1920-х – начала 1930-х гг. с его литературной борьбой был «сколком» истории партийного строительства: «…тактика литературной̆ борьбы РАППа полностью совпадала с тактикой политической власти: точно так же напостовцы изобретали себе врагов “слева” и “справа”, чтобы на них списывать свои прошлые теории и лозунги, объявленные сегодня “ложными”»⁴, — писал Е.А. Добренко. А.Ю. Овчаренко развил эту точку зрения, когда предложил для периодизации литературного процесса 1920-х гг. взять «“точки” смыслового перелома, смены векторов развития», вызванные событиями внутрипартийной жизни. Литературный процесс видится исследователю как «реакция» на расширенные заседания Отдела печати ЦК, Постановления Политбюро и проч.⁵ В той же логике И.И. Сорокина утверждает присутствие тесных, но гибких связей литературного и политико-идеологического процесса, опосредованных «линией партии», которую понимает как линию «соприкосновения» народа и власти: «при всей видимости своей исключительности в ряду других общественно-политических сил она лишь аккумулирует в себе происходящие в обществе процессы»⁶. Сложнее представляет «диалектику» литературных периодов Н.В. Корниенко. По ее мнению, связь литературного процесса с ожесточенной внутрипартийной борьбой за власть осуществлялась литературной критикой, которая «не только участвовала в этих сражениях, их отражала, но и многое позаимствовала <…>. Если перед нэповскими политиками стояла задача провести скорейшую модернизацию всего уклада русской жизни, то у литературной критики задачи были не менее глобальными по замыслу и масштабу». В конце концов, литература распознала в реакции критики «радикальный переворот и поворот в культурном и литературном процессе»⁷, которые определили смены литературных эпох.

Итак, историзация советской литературы устремилась к идентификации тех моментов, когда литература старалась «идти в ногу со своими вождями» (Б.Я. Фрезинский) и когда она сбивалась с заданного политикой партии ритма. Е.А. Добренко назвал эту «иноходь» гибкостью, которой характеризуется ключевой соцреалистический принцип — принцип партийности. Он внедряется через «формовку» партией писательской и читательской массы, и в этом ракурсе советский литературный процесс видится как «столбовая дорога», которая проходила «по обочине русской литературы», там, где пролегал «творческий путь служения партии и народу».

«Партийная линия» обычно поясняется риторикой партийных документов с их очевидной ориентированностью на культурную революцию среди низовых трудящихся масс, той, что в ответственные годы социалистической реконструкции возглавил РАПП. Однако первая половина 1930-х гг., к которой принадлежит создание Оргкомитета, послужившего прологом для триумфального Первого съезда советских писателей, по точному определению К. Кларк, отвергала чистую инструментальность культуры: в этот период, пишет исследовательница, «культура стала приобретать растущее значение, и сама по себе, и в качестве символа национального величия, достигнув культового статуса»⁸. Культура теряет ауру автономного пространства, онтологически чуждого повседневному «крохоборству борьбы» (выражение А.П. Платонова эпохи нэпа), и предстает символической ценностью со значительным политико-идеологическим потенциалом мобилизации общественной поддержки и утверждения превосходства советской культуры над «буржуазной культурой» Запада. Понимание символической ценности культуры приходит к партийным вождям гораздо раньше, задолго до переломного рубежа первых революционных десятилетий — вместе с установлением Советской власти, составляя одну из едва ли не повседневных забот ЦК и определяя пресловутую «партийную линию» в литературе.

***

Целостные масштабы государственных задач накрепко связывали искусство с мировым рынком символических ценностей, в свою очередь вызывая конкуренцию между участниками литературного производства за получение соответствующего заказа в поле советской культуры: нэп вывел на рынок книжной продукции нового писателя («вчерашний рабочий от станка, рабкор, красноармеец, политработник и проч.») и обнаружил его занятым профессионалами-попутчиками. Е.А. Добренко предельно кратко и емко очертил социальный вектор программы «пролетаров» в их борьбе с попутчиками, которую возглавила группа молодых партийных и комсомольских функционеров — этих частных предпринимателей на партийном подряде, в конце концов загнавших эту борьбу в непримиримое противоречие с общими задачами государственного строительства⁹.

Принадлежа благодаря семейным связям к тесному клану партийной элиты ленинского призыва¹⁰, руководство Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП; после 1928 г. — Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП)) обладало значительными властными ресурсами для проведения независимой политики на «литературном фронте» и сумело в экономической и властной неразберихе 1920-х гг. эффективно воспользоваться ими, чтобы сначала вырвать из рук Пролеткульта и «Кузницы» знамя пролетарской литературы, а затем объединить вокруг себя почти полумиллионную «армию» пролетарских писателей, противопоставив ее попутническим писательским союзам и завоевав к концу своего существования видимость идеологической и организационной гегемонии на литературном фронте. Считается, что невероятная активность и эффективность функционеров ВАППа была связана с неотступной поддержкой со стороны ЦК. Однако статистика Отдела печати ЦК РКП(б) за 1925 г. указывает на иное: в РСФСР насчитывалось 970 частных и государственных издательств, и из всей публиковавшейся литературы рабоче-крестьянская довольствовалась 12% от общей массы книг, остальное поровну делила иностранная и «попутническая» литература (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 155. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 26–32): пролетарский писатель был неинтересен нэпману и в издательском отношении оказался изгоем: «Куда бы ни обращался ВАПП, нам отвечали – ваша организация нам не нужна, давайте нам писателей, давайте литературу» (ОР ИМЛИ. Ф. 155. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 33).

Противоречивость и непоследовательность в действиях большевистской власти в отношении пролетарских писателей в первые годы нэпа сказалась в том, что сменовеховская позиция «попутчиков», сделав их фактическими монополистами в издательской политике, была столь весомой, что влияла на культурно-политическую концепцию ЦК. Двойственная суть последней, как считает К. Аймермахер, определялась не столько идеологической доктриной, сколько прагматическим подходом: партия не только жестко боролась с политическим противником, но также искала союзников среди выжидающих интеллигентов, поддерживая тех из них, кто был настроен доброжелательно к советской власти¹¹. В начале 1920-х гг. лояльным попутчикам — Б. Пильняку, Вл. Маяковскому, И. Эренбургу, С. Есенину, доверялось представлять за рубежом молодую советскую литературу. Мягкая сила культуры была поставлена на службу советской дипломатии, и единственными достойными ее репрезентантами были писатели-профессионалы. После дипломатического признания Советского Союза, в год десятилетия советской власти, в столице Франции высадился «попутнический» десант — Вл. Маяковский, В. Лидин, М. Слонимский, О. Форш, В. Инбер, Л. Никулин, Л. Сейфуллина, Вс. Иванов, И. Бабель с заданием во всех своих выступлениях и лекциях, в ходе частных встреч демонстрировать достижения молодой литературы страны Советов.

Институциализация такого явления, как писатель-интеллигент, симпатизант большевистской России, была неизбежна: лояльные советской власти талантливые попутчики благодаря своему профессионализму могли создать внутренне монолитную новаторскую советскую литературу и искусство, способные на мировом рынке культурных ценностей конкурировать с достижениями западной «буржуазной культуры». Этим руководствовался Отдел печати ЦК, когда – по рекомендации курировавшего его Сталина – создавал беспартийное Общество писателей и поэтов из актива журнала «Красная новь» – писательскую артель «Круг». «Круг», пояснял глава попутчиков А. Воронский, давал возможность сплотить «близко стоящих к нам писателей» и повести в условиях свободной конкуренции книжной продукции «идейную борьбу на книжном рынке»¹². Таким образом при поддержке Отдела печати ЦК в руках «попутчиков» сосредоточились значительные материальные, идеологические и властные ресурсы, дававшие основания Г. Лелевичу в 1924 г. сомневаться в симпатиях партии к ВАППу:

«Мы думаем, что тов. Воронский выполняет по поручению партии – большую литературно-культурную работу». А маленький вопрос о материальном положении? Разве не символично, что Пильняки и Никитины, под крылышком Советской власти, вояжируют по Европам, а многие талантливые пролетарские поэты буквально голодают и ночуют под заборами? (Лелевич Г. На литературном посту. Тверь: Октябрь, 1924. С. 17).

Для подлинной победы над беспартийными конкурентами за право руководства литературой и искусством ВАППу была необходима ясно артикулированная поддержка политического центра страны, но позиция ЦК оставалась главным вопросом времени.

Ряд исследователей считают, что усилия литературных вождей по объединению преданных советскому режиму писателей то под эгидой Всероссийского союза писателей, то путем создания нового беспартийного Общества развития русской культуры или «Круга», представляли «вариант организации тотального контроля в литературной сфере». Высказывалась также мысль, что в «Круге» были «сформулированы те принципы руководства литературой и литераторами, которые спустя десять лет легли в основу организации одного из монструозных порождений большевистского режима – Союза советских писателей». Журнал «На литературном посту» утверждал, что «Круг» был прообразом Федерации объединений советских писателей: «Первоначально на “Круг” были возложены примерно те же задачи, которые сейчас осуществляет <…> Федерация. “Круг” должен был <…> объединить советских писателей» (Передовая // На литературном посту. 1928.№ 11–12. С.1).Так выстраивалась цепочка институциональных подобий: «Круг» – ФОСП – Союз писателей СССР. Инициация «Круга», ФОСП, СП СССР, действительно принадлежала Отделу печати ЦК, однако ни «Круг»,ни ФОСП не смогли стать организационной формой для переваривания конфликтов и выработки приемов мирного сосуществования двух главных претендентов на культурную гегемонию – тех, кто по рождению и воспитанию обладал «образованием, общей культурой и художественными достижениями», и теми, кого Э. Браун удачно назвал «пасынками культуры». Все разработанные ВАППом в рамках ФОСП литературные практики и стратегии в конечном счете имели целью не слияние писательских сословных групп, а уничтожение художественной самобытности и творческой независимости «попутчиков». Кроме того, ВАПП навязал ФОСПу и влившемуся в ФОСП «Кругу» структуру партийного типа, где идеологическое и организационное руководство осуществляла комфракция ФОСП, возглавленная представителями ВАППа.

Упрочив свое положение на фронте культуры в годы социалистической реконструкции, Всероссийская ассоциация пролетарских писателей возложила на себя роль организатора и объединителя региональных и республиканских пролетарских союзов во всесоюзном масштабе, однако вопрос о принципах федерирования сильных и независимых писательских групп, обозначившийся на пленумах и совещаниях ВАПП в 1925 и 1927 гг., оказался трудно разрешимым. В 1928 г. была создана ВОАПП, а 23 апреля 1932 г. вышло Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций», ликвидировавшее первым пунктом РАПП и ВОАПП, вторым – объединяющее всех писателей, «поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией» третьим – проводящее «аналогичное изменение по линии других видов искусства». И хотя на Первом расширенном пленуме Оргкомитета 31 октября 1932 г. Авербах будет настаивать на том, что Постановлением ЦК были ликвидированы все писательские объединения – ибо смысл решения ЦК заключается в том, чтобы все группы ликвидировать – не только рапповскую группу, начать о рапповской, как с наиболее сильной, той, которая в определенный промежуток времени пользовалась известной поддержкой партии, начать с рапповской группы с тем, чтобы ликвидировать все группы и создать единый коммунистический коллектив, такой, который будет работать с массой беспартийных писателей на основе товарищества, взаимодоверия и руководства коммунистов беспартийными, всех коммунистов всей массой беспартийных (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 68), – тем не менее ЦК ликвидировало именно пролетарские ассоциации, раздираемые внутренними групповыми распрями. Кроме того, следование «партийной линии» в литературе не было главным достоинством Ассоциации: РАПП считал, что эту линию прочерчивает он сам, и потому постановление ЦК застало РАПП врасплох. Неготовые к такому повороту событий рапповцы взяли тревожную паузу, отреагировав на Постановление в майском – последнем в истории существования журнала – номере «На литературном посту» публикацией лаконичного уведомления, что РАПП объявляет ассоциацию ликвидированной и постановляет передать Оргкомитету (с не включенным в него генеральным секретарем РАППа Авербахом) свои журналы, финансы и имущество.

На одиннадцатый день после разгона Ассоциации на заседании Бюро комфракции РАППа Авербах постарался успокоить товарищей, напоминая, что, во-первых, он был более чем в курсе перемен, т.к. был приглашен на заседании ЦК как представитель Секретариата РАПП и даже выступал с поддержкой постановления, что, во-вторых, Постановление лишь создало «наилучшие условия для борьбы за дальнейшее укрепление позиций пролетарских писателей и их гегемонию» и, в-третьих, намекнув на большие перспективы для РАППа встать во главе писательского Союза СССР (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Ед. хр. 70. Л. 8–9).

***

В то переходное время, на которое пришлось беспрецедентное возвышение и бесславное падение Ассоциации пролетарских писателей, вопрос о создании «великой» советской литературы содержал отчетливую идеологическую интенцию. После постановления ЦК о роспуске РАППа и ВОАППа отказавшись от попыток кодификации пролетарской литературы как единственной литературы нового социалистического государства, страна должна была обеспечить своей словесности узнаваемость в системе словесности мировой: СССР нуждался в оформлении своей культурной зрелости, соответствующей стандартам мировой литературы, в создании эстетической теории как методологического основания для пантеона новой советской «классики», и все это с тем, чтобы конвертировать культурные достижения в политический капитал – в укрепление внутренней монолитности советского государства и его престижа на международной арене. И без опыта и квалификации «попутчиков» культура советского государства по-прежнему не могла обойтись. Как свидетельствует К. Кларк на примере архитектурных реноваций 1930-х гг., «отбор тех текстов, которые должны были направлять новую архитектуру, осуществлялся интеллигенцией, тогда как сама архитектура должна была культивировать мысль о национальном превосходстве страны Советов»¹³. Культурная повестка в начале 1930-х гг., как мы видим, принципиально мало чем отличалась от начала 1920-х гг.: ее исполнителями по-прежнему виделись представители интеллектуальной и творческой элиты, тот самый «воронский Карфаген», на разрушение которого были потрачены все силы Ассоциации пролетарских писателей, в не павших стенах которого она была погребена.

Линия партии в литературе, с первых дней нэпа оформлявшаяся как «мягкая сцепка» беспартийных «попутчиков» с властными и партийными органами для использования лояльной интеллигенции в качестве инструмента строительства общереспубликанской (затем общесоюзной) советской культуры, закономерно вела к тому, чтобы в качестве организатора грядущего всесоюзного писательского съезда был выбран М. Горький. Создатель первой партийной школы для рабочих на Капри и автор курса лекций по истории русской литературы для рабочих, изгнанный Лениным и привеченный Сталиным, он никогда не принимал пролетарской литературы и искусства в форме культурного сектанства: «Создание новой культуры – дело общенародное. Тут следует отказаться от узкоцехового подхода. Культура есть явление целостное»¹⁴. Перед своим отъездом из России в письме Ленину от 8 октября 1921 г., озабоченный судьбами советской культуры, он просил вождя поддержать работу Комиссии по улучшению быта ученых и «Дом Ученых», а также заступался за свой проект «Всемирная литература». Всемерной его поддержкой пользовалось аполитичное «попутническое» содружество «Серапионовы братья»: находясь в эмиграции, Горький даже был готов поддерживать это молодое писательское братство материально. Траектория «партийной линии» в литературе представляет приглашение Горького в СССР, его приезд, путешествие по стране и встречи с писателями как развитие и первый явственный выход на поверхность социальной и культурной жизни страны и всего следящего за СССР мира неизменной стратегии генерального секретаря ЦК по преодолению классового конфликта на «литературном фронте». В декабре 1928 г. зам. заведующего Отдела агитации, пропаганды и печати (АППО) П.М. Керженцев выступил на собрании ФОСП с докладом «О политике партии в области художественной литературы», где сформулировал сталинскую директиву о партийной линии в отношении различных классов и прослоек СССР. В отличие от размытых формулировок Резолюции 1925 г. Керженцев прямо указал на главный грех «пролетаров» – «недопустимость механического перенесения терминов, связанных с внутрипартийными разногласиями, в область искусства» (Напостовский дневник // На литературном посту. 1929. № 4–5. С. 2). Последовавший в феврале 1929 г. окрик Сталина, адресованный непосредственно властной верхушке РАППа, потребовал немедленного прекращения разжигания внутренней розни и отказа от практики бить из пушек по воробьям. В том же году Сталин еще не раз выскажется о том, что нельзя применять в литературной критике партийный подход: «Разве литература партийная? <…> это гораздо шире, литература, чем партия, и там мерки должны быть другие, более общие».

Недвусмысленно заявленный в переписке Сталина, в выступлениях партийных вождей курс литературной политики совпал со вторым приездом Горького в СССР, продлившимся с мая по октябрь 1929 г. В этот момент, когда разворачивалось дело «Пильняка – Замятина», когда организации-члены ФОСП с вынужденным единодушием солидаризировались с затеянной РАППом борьбой против «внутренней эмигрантщины», реакция Горького оказалась единственным значимым протестом против травли глав попутнических союзов Москвы и Ленинграда. 15 сентября в «Известиях» он опубликовал статью «О трате энергии», главным тезисом которого было: «Хвастливые заявления о том, что “обойдемся и без попутчиков” неубедительны»¹⁵.

1929 г.проходил противоречиво: риторически РАПП был вполне лоялен и даже уважителен к Горькому, содержательно – Горький и РАПП противостали друг другу в оценке попутчиков¹⁶. Антигорьковская кампания в пролетарской сибирской прессе 1928–1929 гг., вызванная поддержкой, которую Горький оказал попутническим «Сибирским огня», подвергшимся травле со стороны пролеткультовского «Настоящего»¹⁷, была тем триггером, который позволил Сталину прямо и открыто встать на защиту Горького против тех, кому Горький мешал вести классовую борьбу на фронте литературы. 26 декабря 1929 г. «Правда» опубликовала Постановление ЦК ВКП(б) «О выступлениях части сибирских литераторов и литературных организаций против Максима Горького». Кроме ограждения Горького и одергивания зарвавшихся «пролетаров», постановление готовило общественность к громкому объявлению линии партии в литературе – к специальной партийной резолюции, в которой «ряд вопросов, затронутых в этих спорах, найдет свое разрешение».

В предчувствии крутых перемен в обществе и его культуре Горький вовлекся в разработку научно-просветительских и пропагандистских издательских серий «История человеческой культуры», «История Гражданской войны», «История науки», «История женщины» и «История молодого человека», «История городов как история русского быта», «История фабрик и заводов» и международной активностью. На штурм первой пятилетки в литературе стали и рапповцы, засыпавшие страницы своего журнала «На литературном посту» лозунгами и призывами к показу героев труда, к отправке литературных ударных бригад на производство, а ударников – в литературу, к поиску творческого метода пролетарской литературы.

Однако успешное завершение пятилетки позволило в январе 1932 г. на XVII партконференции констатировать переход к завершающему этапу технической реконструкции народного хозяйства. Это создавало необходимые условия для проведения во всей необходимой полноте партийной (сталинской) линии в отношении беспартийной интеллигенции в литературе – линии, не претерпевшей перемен с 1922 г. качественных изменений:

Сплотить советски настроенных поэтов в одно ядро и всячески поддерживать их в этой борьбе – в этом задача. Я думаю, что наиболее целесообразной формой этого сплочения молодых литераторов была бы организация самостоятельного, скажем, “Общества развития русской культуры” или чего-нибудь в этом роде. Пытаться пристегнуть молодых писателей к цензурному комитету или к какому-нибудь “казенному” учреждению, значит оттолкнуть молодых поэтов от себя и расстроить дело. Было бы хорошо во главе такого общества поставить обязательно беспартийного, но советски настроенного (курсив наш. – Д.М.), вроде, скажем, Всеволода Иванова. Материальная поддержка вплоть до субсидий, облеченных в ту или иную приемлемую форму, абсолютно необходима.

За прошедшее с момента появления этой записки десятилетие корректировка коснулась лишь главы «самостоятельной организации»: вместо беспартийного попутчика – Серапиона Иванова был выбран беспартийный Горький, а литературное советское творчество было «отстегнуто» от «пристегнувшего» его к себе РАППа и уже без его посредничества, без «Круга» или ФОСП, вышло на государственное довольство, ощутив партийную власть в качестве своего единственного заказчика и хозяина.

***

К 7 мая 1932 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) завершило свою работу и выпустило Постановление «О мероприятиях по выполнению постановления Политбюро ЦК ВКП(б)», где среди прочих практических мер был утвержден Организационный комитет Союза советских писателей (по РСФСР), созданы первые его комиссии – по журналам, по аппарату, по руководству кружками, хозяйственно-бытовая. В качестве почетного председателя Оргкомитет возглавил Горький, событие в его творческой биографии тем более значимое, что в 1932 г. исполнялось сорок лет его литературной деятельности – сорок лет с того дня, как в тифлисской газете «Кавказ» появился его первый рассказ «Макар Чудра». Председателем Союза и секретарем партийной фракции был назначен И. Гронский, Вл. Кирпотин – секретарем союза, остальными членами стали А. Фадеев, Ф. Панферов, В. Киршон, П. Павленко, А. Серафимович, П. Замойский, В. Ставский, Ф. Березовский, И. Жига, В. Билль-Белоцерковский, М. Чумандрин, В. Бахметьев, А. Безыменский, К. Федин, Н. Тихонов, А. Малышкин, Н. Асеев, Вс. Иванов, Л. Сейфуллина, Л. Леонов и М. Слонимский.

19 мая 1932 г. состоялось первое заседание Оргкомитета, на котором был избран рабочий президиум в составе И. Гронского, В. Кирпотина, А. Фадеева, Ф. Панферова, А. Малышкина, Л. Леонова и Н. Тихонова; в кандидаты были приняты П. Павленко и Н. Асеев (см.: Литературная газета. 1932. № 23. 23 мая. С. 1). В состав рабочего президиума Горький не был предложен и не вошел. Его миссия в тот момент состояла в том, чтобы стать исполнителем сталинской программы взаимодействия с писателями-коммунистами, а известная встреча 20 октября 1932 г. в особняке на Никитском бульваре, в квартире Горького, имела смысл представить писателям эту программу из первых рук. До сих пор руководство страны общалось с писателями через посредничество представителей Отдела печати ЦК или местных комитетов партии, встречи с первым лицом – генеральным секретарем – удостаивались руководители писательских ассоциаций и союзов в официальной обстановке. В этот раз встреча была неформальной, Горький принимал высоких гостей и писателей как хозяин дома. За обеденным столом была озвучена партийная линия в организации литературного производства: «Ликвидировав РАПП и создав новую литературную организацию, мы стремились привлечь в эту организацию представителей от всех литературных группировок», ибо на этой основе будет «создан единый союз, в котором объединятся все и в котором будет единая руководящая фракция коммунистов». Сталин торопил оформление Союза, обвинял Оргкомитет, не сумевший «ликвидировать групповщину», «в должной мере объединить писателей» и «подготовить созыв съезда в ближайшее время».

Значило ли это, что в течение полугода, считая от 7 мая, Оргкомитет бездействовал? Отнюдь нет.

Одно из первых заседаний Оргкомитета (28 мая 1932 г.) было посвящено переданным в Оргкомитет РАППом и ВОАППом многочисленным литературным кружкам, составлявшим структурную основу Ассоциации: Оргкомитет не должен был потерять выстроенные сначала Пролеткультом, затем ВАППом контакты с низовым рабоче-крестьянским писателем – этим массовым резервом советской литературы и стремился сохранить устоявшиеся формы работы с ними: кружки с назначенными «руководами», Кабинеты ударника, литконсультацию. Сохранялась и стратегия идеологической обработки кружковцев: «Методразработка должна быть построена таким образом, чтобы показать насущную необходимость постановления ЦК ВКП(б) о перестройке литературных организаций» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 670. Л. 5об.).

29 мая 1932 г. на заседании клубной комиссии Оргкомитета обсуждался вопрос о размещении организаций, входящих в Оргкомитет ССП, в домах № 50 и № 52 по улице Воровского (ныне Поварской) и № 25 по Тверскому бульвару. На следующем заседании стоял вопрос о размещении закрытого клуба писателей в доме № 25 по улице Воровского. В доме № 50 предполагалось

столовую сделать в большом зале, пробив дверь в стене, выходящей на лестницу и получив таким образом непосредственный ход из кухни. Все нижнее (подвальное) помещение приспособить под образцовую кухню.

Выселить редакцию журнала «Октябрь», предложив ГИХЛу озаботиться помещением. На месте редакции устроить читальню.

В остальных помещениях <дома> № 50 разместить рабочие кабинеты, бильярдную, правление клуба и пр.

Озаботиться современной закупкой соответствующей меблировки для клуба и отремонтировать имеющуюся мебель, приняв ее от ВССП.

Предложить «Жургаз» объединению переселить в свои помещения редакцию журнала «Рост», куда перевести архив Литературного музея.

Дом № 52 по ул. Воровского. В Доме поместить Оргкомитет со всеми его отделами, оставив зрительный зал для больших собраний. Фотоателье из дома выселить. Весь дом реконструировать, сделав там внутренний коридор, так как последний значительно увеличивает площадь дома. В доме желательно провести паровое утепление.

Дом № 25 по Тверскому бульвару. В доме оставить библиотеку, расширив ее за счет помещения Литературного музея и пополнив ее книгами библиотеки клуба ФОСП и кабинета ударника. Ввиду того, что срок договора с «Гранатом» истекает в сентябре с.г., предложить «Гранату» выехать и использовать его помещение.

Договориться с Правлением СК «Советский писатель» о срочном проведении необходимого ремонта домов 50 и 52 по ул. Воровского (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 641. Л.2).

Помимо немедленно начатой организационно-хозяйственной работы, которая станет впоследствии одной из постоянно обсуждаемых тем на заседаниях Оргкомитета, он занимался и творческими вопросами. 29 мая 1932 г. в передовой «Литературной газеты», озаглавленной «За работу», впервые был представлен социалистический реализм как творческий метод советской литературы:

Правдивость в изображении революции – вот требование, которое мы вправе предъявить всем без исключения советским писателям. Художник должен правдиво, революционно, реалистически показать в своем творчестве процессы революции, ее труды и победы, картины осуществления на деле такого общественного устройства, при котором не будет эксплуатации человека человеком. Правда опасна нашим врагам. Правдивое изучение нашей действительности, верное отображение ее в художественном творчестве – лучший путь к познанию правоты и силы рабочего класса, лучший путь к созданию таких произведений искусства, которых требуют массы, строящие социализм, борющиеся за победу социалистической революции во всем мире. Массы требуют от художника искренности, правдивости, революционного, социалистического реализма в изображении пролетарской революции.

Статья выражала мнение Оргкомитета.

Кроме того, с мая по август проходили региональные писательские съезды; представителями всех существующих прежде организаций – РАППа, ВССП, «Перевала», ЛОКАФа, «Кузницы», Пролеткульта, принималась декларация о самороспуске, вхождении в Оргкомитет и созыве учредительного съезда единого Союза советских писателей.

16 августа состоялось заседание Оргкомитета, где на основании соглашения между союзными Оргкомитетами союзных республик был утвержден состав Всесоюзного оргкомитета. От РСФСР в него вошли Асеев, Афиногенов, Бахметьев, Березовский, Безыменский, Биль-Белоцерковский, Горький, Гронский, Жига, Замойский, Иванов, Кирпотин, Киршон, Леонов, Малышкин, Павленко, Панферов, Сейфуллина, Серафимович, Ставский, Тихонов, Фадеев, Федин, Чумандрин; от писателей Украины – Кулик, Хвылевой, Вишня, Кузьмич, Микитенко, Панч, Фефер, Терещенко; от Белоруссии – Лыньков, Харик, Чарный, Александрович; от писателей Средней Азии – Лахути, Таш-Назаров, Бакзов, Алексеев, Маджиди, Исмаилов, Айни; от Закавказской федерации – Чубарь, Сулейман, Эули, Авердов, Ширван-Заде, Мицишвили.

Обсуждались сроки проведения съезда советских писателей, предполагалось – после ноябрьских праздников, но организация съезда была нелегким делом: нужно было, прежде всего, определиться с писательскими кадрами. Оргкомитет разрывал с рапповской «массовизацией» литературного производства¹⁸, решив, что «в союз писателей должен входить не тот, который собрался быть писателем, а тот, который уже является писателем», кто имеет опубликованные книги, так как «нельзя в глазах наших зарубежных соседей ронять звание советского писателя, должна быть проявлена исключительная высокая строгость, исключительная принципиальность» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 33, 35). Для качественного отбора был необходим смотр национальных литератур.

Внимание участников пленума захватил актуальный вопрос времени – об отношении писательской массы к РАППу. Как вспоминал Кирпотин, ликвидация РАППа вызвала всеобщее ликование писательской, да и вообще советской интеллигенции: «После создания Оргкомитета мне пришлось посетить Вс. Мейерхольда. На стене у него висело на самом видном месте вырезанное из “Правды”, обведенное двухцветной рамкой и застекленное постановление от 23 апреля» (см.: РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 120. Ед. хр. 62. Л. 32). Дискуссию об отношении Оргкомитета к РАППу спровоцировало выступление Киршона, упрекнувшего Оргкомитет в поощрении травли бывших рапповцев и попытке навязать РАППу сопротивление политической линии ЦК на союз с попутчиками. Бурную дискуссию подытожил Кирпотин:

Мы не хотим воевать с РАППом и не будем. <…> Что значит ударить по бывшему руководству РАППа? Это значит – ударить по тысяче крепких хороших историй стойких большевиков, хороших литераторов, хороших художников – вот что это значит. <…> Что вы думаете, желание бить рапповцев у пильников нет? Имеется такое желание. Если вы будете бить бывшие рапповское руководство, то хотите ли вы того или не хотите – вы невольно сблизитесь с этой группы советских писателей, невольно вы получите аплодисменты в этой части советской литературы – хотите вы этого или нет. <…> Так что давайте условимся. Рапповцев бывших в обиду не дадим, руководство рапповское бить не дадим никому – это большой капитал очень. Отдельных товарищей критиковать будем, если они будут делать ошибки, но просим этих товарищей в первую очередь не заниматься приклеиванием ярлыков – это не создаёт товарищеской обстановки (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 60–67).

Очевидно, что к ноябрьским праздникам или после них Всесоюзный съезд еще не был готов собраться: не решены были основные организационные вопросы – не сгладились групповые конфликты, не приступили к работе региональные Оргкомитеты. 27 сентября 1932 г. решением Политбюро проведение Всесоюзного съезда было отложено до середины мая 1933 г.¹⁹

15 октября 1932 г. состоялось совещание Оргкомитета по критике. Происходило обкатывание оценки критических практик РАППа и формировалась точка зрения, усвоенная впоследствии историками литературы, что «партия поддерживала РАПП в определённых исторических условиях», изменение которых вызвало ликвидацию пролетарской Ассоциации. Хотя Оргкомитет не отказывался от признания «идейной руководящей роли пролетарской литературы» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 2), он призывал учесть новые обстоятельства: страна «из младенческого возраста» вышла и превратилась «в сильную пролетарскую державу», и вместе с этим взрослением должна измениться, повзрослеть и критика, до сих пор находившаяся в руках РАППа с его устаревшими установками. Возникло предложение об организации специального критического журнала под эгидой Оргкомитета. Создание такого журнала, получившего название «Литературный критик», было утверждено 28 марта 1933 г. на заседании президиума Оргкомитета ССП с редколлегией в составе П. Юдина (ответственный редактор), Е. Усиевич, П. Лебедева.

26 октября 1932 г., в доме Горького состоялась вторая расширенная встреча руководства страны – Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Постышева, на которую было приглашено около пятидесяти литераторов²⁰. Смысл этой встречи для выдвинутого ЦК организатора литературного процесса переходного времени, Горького состоял в конкретном ответе на упрек Сталина в неумении Оргкомитета преодолеть групповщину. В тот день Горький собирался продемонстрировать свое видение исполнения организационного задания ЦК. К. Зелинский фиксирует в своих записях заверения Горького, что «группа людей, больше всего повинных в этом (групповщине. – Д.М.), – я подразумеваю РАПП, – признала свою вину, свои ошибки», что этот этап пройден, и теперь задача литературы объединенными усилиями всех советских писателей отметить 15-летие советской власти²¹. По настоянию Горького в состав Оргкомитета было решено ввести бывших руководителей РАППа Авербаха, Киршона, Ермилова.

Если Горький хотел снизить градус напряжения в отношении к бывшим рапповцам, то что ожидал от этой встречи Сталин? «В чем сущность сегодняшнего собрания? – спросил он присутствовавших. – Сущность его во взаимоотношениях партийных и беспартийных. В этом гвоздь вопроса». На поверхности обсуждения оказалось отношение Сталина к идеологической активности «пущавшего страх» (выражение Сталина) РАППа – к пресловутому «диалектико-материалистическому мировоззрению», в борьбе за которое рапповцы довели до самоубийства Маяковского, вычеркнули из литературы Платонова, Булгакова, Замятина, Клычкова, Клюева, подвергали травле Пильняка, Бабеля, Пришвина, Белого… Сталин прояснил свою позицию:овладение марксизмом и диалектическим материализмом открывает путь не литературу, а… в ЦК: «Теперь все в ЦК хотят попасть». Смысл писательского союза и его ядра в лице Оргкомитета ему виделся как социальная инженерия – уловление «человеческих душ»: «Партийных мало, а беспартийных гораздо больше. Что было бы, если бы масса беспартийных рабочих не шла за партией? Значит, надо уметь создавать влияние, вести за собой»²².

До революции, и даже после нее, вопросы культурного развития пролетариата, в целом, мало интересовали Сталина, хотя в качестве куратора Отдела печати он не только следил за развитием литературных дел, но и выносил свои вердикты отдельным писателям, вступал с ними в переписку. Но существо дела было в том, что с первых дней своего существования Пролеткульт, а вслед за ним ВАПП и РАПП превратили массовый «низовой» запрос на культуру в политику. В результате задачей ЦК и Сталина все эти годы было стремление вернуть культуре и ее деятелям статус обслуживающего задачи государственного строительства инструментария. В это время РАПП, своей активностью отодвигавший талантливых «попутчиков» от профессионального обслуживания власти, строил собственную партийно-классовую литературную автономию, противопоставив ее партийной линии в литературе. Две знаменитые встречи писателей со Сталиным на Никитском у Горького должны были«партийную линию» явственно обозначить, освободив культурную политику от посредничества РАППа, лишив его притязаний на политическую власть. Закономерно, что в ходе встречи писатели получили от Сталина обещания материальной поддержки своей братии: создание литературного института, писательского поселка в «хорошем месте», условий для такого необходимого творческого отпуска в зимнее время – где-нибудь на юге.

Затронутые на встрече темы имели решающее значение для хода Первого расширенного пленума Оргкомитета ССП, начавшегося 29 октября 1932 г. Как пишет Кирпотин, он не мог быть созван до тех пор, пока не закончились процессы перестройки и консолидации, вызванные ликвидацией РАППа. Пленум длился пять дней и завершился 3 ноября. Были вызваны Оргкомитеты союзных и автономных республик, привлечены все более или менее видные писатели Москвы и Ленинграда. В работе принимали участие иностранные гости.

К этому моменту монолитная оппозиция РАППа Постановлению ЦК была надломлена Фадеевым. В канун Пленума, 11, 17, 23 и 29 октября 1932 г. «Литературная газета» опубликовала серию его статей «“Союзник или враг” и где у нас главная опасность»; «Художественная литература и вопросы культурной революции»; «Задачи марксистско-ленинской критики»; «О социалистическом реализме (Вопросы художественного творчества)». В них Фадеев, в частности, подверг критике рапповскую групповую привычку давать оценку художественным произведениям не по их достоинствам, а в зависимости от групповой принадлежности автора – «своего» или «чужого» РАППу. Статьи Фадеева, вызвав негодование Авербаха, Киршона и Афиногенова, определили во многом основные направления дискуссий о наследии РАППа и настоящей политике бывших его руководителей. Городецкий жаловался: «Но главная ошибка РАППа заключалась в том, что мы – беспартийные активисты – ощущали в руководстве РАППа попытки подметить собой руководство партии» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 21. Л. 12).

Гронский расставил акценты: резкий поворот всей массы интеллигенции в сторону советской власти, укрепление международного положения СССР и победа пятилетки на фронте коллективизации, сформировавшая «предпосылки для поворота старой интеллигенции в сторону советской власти», создает условия для коллегиальной работы беспартийных интеллигентов под руководством комфракции Союза, а не под руководством Ассоциации пролетарских писателей, как это было когда-то в ФОСП. Значение старой интеллигенции в том, что «люди, выросшие в условиях буржуазной культуры и являющиеся носителями очень высокой культуры и большого опыта», чрезвычайно ценны «для рабочего класса, строящего социализм»:

Какой же должна быть наша политика при наличии этого факта? <…> если мы остаемся большевиками, учениками Маркса, Ленина и Сталина, мы сами должны повернуть в сторону этой старой интеллигенции <…> памятуя, что у старой интеллигенции, у старых писателей очень большая культура, большой опыт, которого у нас, у молодого класса не так много, и который мы, молодой победивший класс, должны ценить (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр.16. Л.9–11).

Как доказательство смены политической линии с уничтожающей, вапповской на сталинскую, объединительную, «сорадовательную» (выражение «сорадование» из доклада Пришвина характеризовало новый тип отношений писателей, заменивший «звериную конкуренцию»), на Пленуме выступили «внутренние эмигранты» и открытые «враги» РАППа – Андрей Белый, Михаил Пришвин, Сергей Клычков, Рюрик Ивнев, Борис Пильняк. Это было в первую очередь отмечено Авербахом:

Товарищи, если я не ошибаюсь, то это первое в истории советской литературы собрание, где с одной трибуны говорит и Андрей Белый, и Пришвин, и Чумандрин, и Мате Залка, где я не в гостях у Всеволода Иванова и Леонова в Союзе писателей, где Слонимский и Олеша не в гостях на пленуме РАППа и где писатели в очень дружеском тоне разговаривают по общим вопросам советской литературы» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 63).

Диалектико-материалистический метод РАППа, экзамен на знание которого не прошли упомянутые Авербахом и многие другие «попутчики», стал второй важнейшей темой дискуссий на Пленуме. Гронскому пришлось резко ответить на выпад Киршона, прозвучавший ранее, на августовском Пленуме, что Оргкомитет с момента образования не начал дискуссию по творческому методу советской литературы:

Видите ли – мы сознательно не развертывали творческую дискуссию, потому что несколько месяцев тому назад обстановка и взаимоотношения в литературе были такими, что это творческая дискуссия неизбежно вылилась бы в царапанье. Согласитесь, что царапанье нам не особенно нужно – точнее, оно совсем нам не нужно. Вот теперь создаются все необходимые условия для постановки всех творческих проблем, всех творческих вопросов на широкую дискуссию. Мы это делаем настоящим пленумом. Говорить о творческих путях развития советской литературы – это значит говорить в наших условиях о реализме, а реализм в наших условиях выступает как социалистический реализм, как реализм, устремленный в сторону бесклассового общества. Что такое реализм в переводе на простой язык – это правда. Когда мы говорим писателю – будь представителем социалистического реализма, мы говорим – пиши правду. Товарищи из РАППа требовали от писателя того, чтобы он писал по методу диалектического материализма. Видите ли, диалектический материализм – вещь не совсем легкая, это, во-первых, а во-вторых, пока ещё нет произведений, которые бы служили образцом для писания по методу диалектического материализма. Если мы выставляем такое требование, к писателю – пиши по методу диалектического материализма, то надо знать, что такого писателя нужно научить этому методу, а дело это нелегкое. <…> Получилась какая-то неразбериха. Конечно, будет очень хорошо, если наша литераторы и в первую очередь представители пролетарской литературы, будут изучать и серьёзное изучать произведения творцов научного социализма теоретиков научного социализма – Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. <…> Но чтоб РАПП выдвигал для изучения писателям только определенные направления – только писателей-реалистов, причем была тенденция реализм отождествлять с более или менее ясно осознанным материализмом. Между тем дело здесь обстоит значительно сложнее. Мы имеем право критически учиться не только у Флобера, у Стендаля, но и у Гейне, не только у Толстого, но отчасти и у Достоевского, мы вправе черпать для достижений своих целей и из опыта реалистов, и из опыта романтиков: в марксизме нет ничего сектантского – он вырос не из голого отрицания прошлых достижений человеческой мысли, а из диалектического их преодоления (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 19–20).

Каждый из выступавших вслед за Гронским так или иначе касался проблемы соцреализма и предлагал собственное видение ключевых для этого метода понятий «правдивости» и «срывания масок», «романтизма ложных представлений» и «красной романтики», идеализации и героизации, «мечты» и противоречий действительности, оптимизма, здоровья, пафоса, героики и предвидения будущего, классического наследия, ценностной иерархии жанров – лирической песенной поэзии, театральной комедии и сатиры, и, наконец, языка литературного творчества. Гронский подвел общий итог дискуссии:

Революционный романтизм, справедливое возвеличивание героизма, дело доблести, геройства и славы наших строителей – законное начало в правдивом изображении нашей действительности. На этом пути – на пути социалистического реализма мы достигнем того идеала искусства, о котором говорил Энгельс – сочетания исторической сознательности с шекспировской живостью и характерностью. Понятно, что освоение передовых идей века, миросозерцания рабочего класса, марксизма-ленинизма много поможет осуществлению этого необыкновенного идеала, при условии не меньшего внимания к мастерству, к таланту, к формальной стороне художественного произведения (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 94).

Первый расширенный пленум вновь затронул важнейший вопрос материальной поддержки государством творческого процесса. Субоцкий докладывал:

Мы предлагаем развернуть в Москве большое всесоюзное мероприятие – строительство большого дома советской литературы с гостиницей при ней, с большим писательским творческим дискуссионным клубом, с литературным городком, который включал бы в себя такие здания, как здание литературного вуза имени Горького, который будет строиться в будущем году, необходимое здание для творческой работы писателя – комнаты творчества, жилой дом, по возможности многоквартирный, для того, чтобы удовлетворить жилищную нужду писателей, живущих в Москве и приезжающих в Москву, переводящихся в Москву по условиям обстановки своей творческой работы. Мы думаем развернуть строительство крупного Дома отдыха для писателей санаторного типа на южном побережье Черного моря в будущем году. Сейчас уже достигнута договоренность по делу организации перешедшего к нам по наследству от ВССП села в Дом отдыха в замечательном месте на Волге, в Красной поляне, около Тетюшей. Мы сейчас занимаемся Коктебелем и хотим объединить отдельные ячейки писательского отдыха в Москве и Ленинграде, хотим создать там Дом отдыха, тоже санаторного типа, который мог бы обслуживать писательские запросы. Наконец, мы уже сделали необходимые заявки и кое чего-добились в области организации совхозов для обслуживания писателей и предприятий по организации отдыха писателей; сдвинулось с мёртвой точки дело лечебной помощи писателям, к сожалению, только в Москве. Мы постоянно добиваемся и проводим через правительственные органы – это нам почти обещано – организацию Литфонда, который мог бы систематически получать средства от начислений издательством на сумму гонораров, уплачиваемых писателями, и из других источников и таким образом систематически помогать писателям при творческом отпуске, при временной нетрудоспособности и финансировать некоторые мероприятия социально-бытового порядка вроде детских яслей и так далее. Наконец, мы занимаемся правовой помощью писателям, мы сейчас ведем работу по пересмотру авторского права в смысле большого обеспечения интересов писателей в этом авторском праве, идет работа по пересмотру вопроса о литературной правильной конвенции с капиталистическими соседями для того, чтобы и здесь гарантировать интересы нашего писателя» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр.16. Л. 164–165).

Прав был Пришвин, заявивший на Пленуме:

В прежнее время литература была невыгодным занятием, а сейчас она выгодное занятие, я прямо определённо могу сказать, что литературой сейчас выгодно заниматься, можно жить. Раньше, кто вступал в литературу, тот рисковал себе шею сломать, да и конкуренция была беспощадная. Теперь как будто бы у нас звериной конкуренции нет. Государство покровительствует литераторам. Я думаю, что нигде в мире нет такого покровительства писателям, какое существует у нас. Вот я думаю, что это необыкновенно» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 55).

Пленум наметил перспективу дальнейших организационных мероприятий:

Всесоюзный Оргкомитет фактически не развернул свою работу – работал только как Оргкомитет РСФСР, который зачастую занимался московскими делами в ущерб делам периферии, особенно в национальных республиках и областях. А в национальных республиках и областях очень часто имело место явление, как на первом этапе после постановления ЦК в Казахстане, – явление, фактически искажающее решение ЦК нашей партии о перестройке литературных организации <…> здесь работа должна быть развернута в первую очередь путём посылки инструкторов, постоянной связи, конкретной систематической помощи, путем докладов этих Оргкомитетов на заседании Всесоюзного комитета. <…> До сих пор не было дано указание о структуре Оргкомитета, которому предстоит просуществовать очень большой промежуток времени» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 161).

Не был прописан и устав будущего союза.

***

Первый Пленум показал, как далеки еще были раздробленные «групповщиной» и незрелые региональные и республиканские писательские силы от осмысленного участия во всесоюзном писательском съезде. 19 декабря 1932 г. в Москве состоялся расширенный пленум национальной комиссии Оргкомитета ССП СССР. Было очевидно, что РАПП оставил в наследство Оргкомитету не литературную целину, а вспаханные рапповским «плугом» национальные территории.

Неизданный, но подготовленный Ассоциацией к юбилею советской власти справочник «Десять лет пролетарской литературы» (см.: РГАЛИ. Ф. 616. Оп. 1. Ед. хр. 112), демонстрирует глубокое знание РАППом положения в национальных литературах. Материалы справочника очерчивают состояние литератур Азербайджана, Белоруссии, Грузии, Крыма, Татарии, Украины, Чувашии, России, еврейской литературы, обнаруживая везде наличие вапповских региональных ячеек. Кроме того, составители справочника поставили и выполнили задачу представить национальную «литературную культуру» как материальный фундамент, на котором строится культура пролетарская. Сообразно с этим, Справочник располагал писательские группы в каждой республике слева направо – от пролетарских, через «левую интеллигенцию» и «попутчиков» – к более правым группировкам. Оргкомитету оставалось воспользоваться этими наработками. С этой целью в 1933–1934 гг. были созданы сначала национальные бригады, затем комиссии по изучению литератур народностей Советского Союза, в работу которых были вовлечены известные писатели и поэты, в первую очередь талантливые попутчики. Например, в Туркмению были направлены Вл. Луговской, Вс. Иванов, Г. Санников, Л. Славин, Г. Корабельников. В Азербайджан – Слонимский, в Таджикистан – Пантелеймон Романов и т.д. На совещаниях комиссий шел смотр последних художественных достижений национальных литератур с целью перевода лучших произведений на русский язык. Для издания переводов планировалось предоставить один из выпусков горьковского альманаха «Год шестнадцатый». Одновременно осуществлялась консолидация национальных литератур – в республиках проходили пленумы региональных оргкомитетов: в 1933 г. 3 января – в Азербайджане, 24–26 января – IV Пленум Оргкомитета ССП Украины. 22 февраля было создано Среднеазиатское оргбюро Союза советских писателей. 24 февраля – 2 марта прошел Первый расширенный пленум Оргкомитета ССП Белоруссии, 14 марта в Ереване состоялось расширенное заседание Оргкомитета ССП Армении. 20–25 мая в Ташкенте собрался I Расширенный пленум Среднеазиатского бюро Всесоюзного оргкомитета ССП, в котором участвовали делегаты Узбекистана, Таджикистана, Туркмении, Киргизии, Каракалпакии.

Отчеты Оргкомитетов Закавказья (Грузии, Армении, Азербайджана) были поставлены на Втором расширенном пленуме Оргкомитета ССП, проходившем 12–19 февраля 1933 г. На этом пленуме в ожидании, что в мае состоится Всесоюзный съезд, обсуждался проект устава организации. Основные положения проекта были прокомментированы в докладе секретаря Оргкомитета Л. Субоцкого.

Устав связывал в единый идейно-политический узел три важнейших направления партийной линии в литературе: во-первых, вхождение после ликвидации групповщины в единый союз «широких масс писательской интеллигенции», в-вторых, создание «крепкого коммунистического руководства союзом советских писателей» в виде комфракции, в-третьих, «воспитание новых кадров», «в первую голову из рядов рабочих, колхозников, красноармейцев». В этом триединстве виделась перспектива перехода советской литературы в новое качество и на новую ступень.

Для проведения съезда была необходима регистрация его членов. Проект определял условия – они следовали из целей союза. Как пояснял Субоцкий,

Союз советских писателей <…> утверждается с целью объединения творческих писательских сил Союза ССР для действенного участия в борьбе пролетариата и трудящихся советской страны за построение бесклассового социалистического общества. Это общая формулировка тогда, когда мы начнём приём в члены союза, будет совсем не общей, а совершенно конкретной, в частных случаях расшифрованной, и каждому писателю, который подаст заявление о вступлении в союз, оргкомитет должен будет предъявить совершенно конкретные требования, сводящиеся к этому требованию активного участия в борьбе пролетариата и трудящихся советской страны за построение бесклассового социалистического общества, в первую очередь, конечно тем оружием, которым данный товарищ наиболее вооружен – оружием художественного слова, оружием художественной литературы.

Строительство бесклассового общества требует покончить с писательским индивидуализмом, с одной стороны, и с «окололитературными людьми», организаторами, функционерами – с другой. Существующие в широких массах писательства индивидуалистические творческие одиночки не создают «необходимую творческую обстановку, творческую атмосферу для воспитания из отряда советских писателей отряда активных бойцов за социалистическое строительство в нашей стране». Изгнать «отрицательные стороны индивидуалистического бытия писателя» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 11) были призваны специальные формулировки устава, сводящиеся к тому, что «каждый член союза обязан выполнять все требования устава, инструкции, распоряжения руководящих органов союза» и требующие от каждого члена активного участия в деятельности союза (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 45. Л.11а). Но чтобы помешать активности «окололитературных людей»,было выдвинуто уставное требование писательского профессионализма:

Мы, товарищи, не хотим создавать «палату лордов», ни в какой мере и степени, но мы хотим создать объединение писателей, то есть людей, которые творчески выявляют своё право на это писательское звание. Поэтому здесь и формулируется систематически занимающихся литературным трудом это один признак имеющих произведения напечатанные отдельными изданиями, стоящих на платформе советской власти и стремящийся активно участвовать в социалистическом строительстве (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 15).

Членами будущего союза могут стать, кроме писателей, переводчики, киносценаристы, драматурги, литературоведы – журналисты в перечень творческих литературных специальностей не входили и стать членами союза не могли. Отдельный вопрос возник в связи с очеркистами. Субоцкий прокомментировал этот сюжет особо.

Последние три года во многом вызывали отчаяние в этом смысле, что советской литературе грозило превращение в очеркистскую литературу. Все писатели стали по преимуществу очеркистами. Тогда было невероятное увлечение поездками на завод, на новостройки для того, чтобы написать очерк и забыть о новостройке. Вот в этот период мы с вами научились отличать, что такое очеркист – писатель, художник, и что такое очеркист – журналист. Здесь вопрос должен решаться каждый раз персонально.

Незадолго до Второго расширенного Пленума краеведческая секция Оргкомитета провела ряд заседаний, посвятив два из них, 14 ноября и 1 декабря, культуре краеведческого очерка. Докладчиком тогда выступил Андрей Белый, рассмотревший в своем выступлении художественную природу очерковой литературы и установив способность краеведа-очеркиста восходить к целому через частное, через художественно воспроизведенную глубоко индивидуализированную деталь²³.

Поясняя структуру будущего Союза, Субоцкий обратил внимание на определенную степень свободы (Субоцкий неохотно использовал понятие «автономии»), дарованной уставом региональным союзам:

каждый республиканский союз является органической частью Союза ССР. Таким образом вы видите, что здесь правление республиканских союзов, руководствуясь общими постановлениями наших всех союзных съездов и республиканских съездов, общими указаниями и решениями Всесоюзного правления и республиканского, в то же время имеют полную творческую, если можно здесь так выразиться – это слово очень неудачное – автономию: это слово не выражает того, что я хочу сказать. Они имеют полную возможность строить и свою организационную сеть, и свою творческую работу в соответствии с теми условиями, с теми требованиями, которые им предъявляют общая обстановка, общие условия строительства той или иной культуры одного из народов СССР. И мы здесь не напрасно подчеркиваем эту общую задачу создания национальной по форме социалистической по содержанию литературы.

Но самое главное, что преследует устав, это создание союза таких писателей, которые объединились для выполнения совершенно определенно поставленных целей. И потому организационно Союз должен быть

не аморфный, не расплывчатый как ВССП, не замкнутый и раздираемый внутренними силами как РАПП, не внутри разомкнутая, ничем не связанная Федерация, а единый отряд писателей-бойцов, руководимых коммунистами и борющихся за социалистическое строительство.

Вот как мы рассматриваем будущую организацию нашего союза советских писателей, –

подвел итог Субоцкий.

Заключительное слово Гронского доводило до сведения широкой общественности существенный итог почти годового созидания новой литературной ситуации в стране. Впервые в риторике литературных вождей появилось понятие «советский народ»: писательский союз отныне будет представлять весь этот народ, состоящий из «строителей социалистического здания» (метафора Гронского) – рабочих, крестьян, советской интеллигенции. Напомним, что журнал пролетарской литературной критики «На литературном посту» избегал использования слова «народ», имеющего оттенок дореволюционного интеллигентского народолюбия и ассоциирующегося с народничеством и с огромной крестьянской массой бывшей империи. Пролеткритики предпочитали «трудовые рабоче-крестьянские массы».

Во-вторых, устав вводил понятие социалистического реализма как специфического метода изображения действительности: «Мы сказали писателям – пишите правду. Это перевод на простой язык лозунга “социалистический реализм”». Писать по-другому, означает – обманывать советский народ, «а тех, кто пытается обманывать, будем бить по рукам» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 74).

Наконец, Гронский провозгласил до сих пор небывалое ни в одной из литературных институций утверждение, что программа литературного творчества советских писателей – выдвижение лозунга социалистического реализма, опасность отказа от красной романтики, особое внимание к перспективам развития советской драматургии – заданы самим Сталиным, что отныне литература предстоит его оценке, и если мы, писатели своим трудом «это доверие нашей партии и нашего вождя товарища Сталина не оправдаем, то мы, значит, никуда не годимся» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л.68).

Важным итогом почти годовой уже деятельности Оргкомитета стало подавление сопротивления рапповского руководства, и сообщение Гронского, что, преодолев групповщину, «мы даже рапповцев всех сохранили» (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 74, 76), звучало уже с примирительной интонацией.

***

16 марта 1933 г. Гронский подал докладную записку в Секретариат ЦК ВКП(б), где подводил промежуточные итоги организационной подготовки съезда.

Наметившийся на первом пленуме поворот правых писателей в сторону советской власти (заявления Андрея Белого, М.М. Пришвина, Пантелеймона Романова, Рюрика Ивнева, Бор. Пильняка, украинских писателей и др.) оказался более значительным, чем мы предполагали в начале. На втором пленуме мы имели заявления А.Н. Толстого, Янко Купала, Джавахишвили и др., не говоря уже о кулуарных разговорах, которые показывают, что писатели решительно перестраиваются, а многие из них прямо ставят вопрос о переходе на позиции рабочего класса и о работе под руководством партии и по ее заданиям. Продвинулись мы вперед и в преодолении групповщины. На первом пленуме мы откололи от основной группы РАППа тт. Фадеева, Чумандрина, Либединского, Ермилова и Селивановского. На втором пленуме разоружились и перешли на сторону оргкомитета тт. Коваленко, Буачидзе, Макарьев (он не мог выступить: работал на съезде колхозников) и Грудская. Что касается тт. Афиногенова, Киршона и Авербаха, то их позиция до сих пор остается невыясненной. В частных разговорах они заявляют, что у них нет никаких разногласий с оргкомитетом. <…> Устав союза приняли за основу и поручили президиуму утвердить окончательную его редакцию. Что нужно сделать для того, чтобы закрепить работу пленума?

Нужно:

1) Разрешить оргкомитету утвердить устав и приступить кформированию союза (прием членов и т. д.)²⁴

22 марта Постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) было принято решение: «созвать съезд Союза советских писателей СССР 20 июня [19]33 г. в Москве».

Инициированное Оргкомитетом в мае 1932 г. обсуждение творческого метода советской литературы спустя почти год, в марте 1933 г., увенчалось трехдневной бурной дискуссией. Специально созданная бригада по проблемам соцреализма (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 671) не шла по целине. В течение прошедшего десятилетия проблема пролетарского художественного метода была в центре внимания пролеткритики. Уже сложилось убеждение, чтобы научиться говорить художественным языком и от идеологических штампов перейти к образам живых людей, погрузив марксистскую теорию туда, откуда она некогда вышла – в жизнь, пролетарским писателям нужен русский реализм в высшей форме романов Л. Толстого и Ф. Достоевского. «Вечные проблемы» и отвлеченные понятия, в которых «пропадает качественная образная конкретность в изображении действительного мира» способствуют проповеди буржуазной «неправды о мире» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 6). Уже замеченные и осужденные пролеткритикой формалистические стилевые изыски не могли привиться и к соцреализму с его столь же боевым настроем, что был у пролетарской литературы, и также вооружающим «людей для борьбы с буржуазией, с силами старого мира, воспитывающим людей в социалистическом духе» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 11). Вот почему соцреализму нужна взволнованность: «Нельзя говорить правду о мире, нельзя творить искусство, которое является орудием в классовой борьбе пролетариата без того, чтобы не занимать активно действенной страстной позиции в этой великой борьбе современности» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 25). Однако страстность не способна заменить умение выразить правды как «тенденции развития, перспективы победы социалистической революции, перспективы победы строительства полного социалистического строя» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 27). Это умение мог дать философски разработанный творческий метод (и здесь также понадобился опыт РАППа с его усилиями по философской теоретизации художественного творчества). Как вспоминал И. Баскевич²⁵, незадолго до постановления ЦК ВКП (б) «О перестройке литературно-художественных организаций» вышел том «Литературного наследства», в котором были напечатаны письма Ф. Энгельса к М. Каутской и М. Гаркнесс, почти неизвестные до этого в литературной среде. Тезис Ф. Энгельса, что «социалистический тенденциозный роман» может выполнить свое назначение, лишь будучи реалистическим, т.е. «правдиво изображая реальные отношения», где кроме правдивости деталей будет сохраняться «верность передачи типичных характеров в типичных обстоятельствах», быстро перекочевал в понятие «социалистический реализм», которое Оргкомитет мог теперь представить как дальнейшее развитие «тех принципов, которые были выработаны в области материалистической эстетики Марксом, Энгельсом и Лениным» (В спорах о методе: Сб. статей о социалистическом реализме. Л.: Леноблоиздат, 1934. С. 6). Типическое противостало индивидуальному, образовав подобие знакомой по пролеткритике оппозиции классового и индивидуального.

В вопросе о культурном наследовании возник вопрос – как ограниченность классового мировоззрения буржуазии сказывается на реалистическом методе. Ссылаясь на Энгельса, Кирпотин утверждал, что «трагедия Зевса и Филистера – гения и хлюпика, в той или иной форме характерны для всех гениев прошлого. Даже лучшие из них не могли разорвать путы классовой ограниченности. Особенность буржуазного реализма в его ограниченности» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 70, 76). Ограниченность буржуазного реализма состоит в неспособности к правдивому изображению исторической действительности, которая неразрывно связана с недоступным буржуазии анализом грядущей гибели капитализма. Перспектива не совершившегося, но должного совершиться исторического акта перемещало внимание Оргкомитета к вопросу о реализме и романтизме, к тому, можно ли считать романтизм самостоятельным методом или формой правдивого изображения действительности: «Когда мы говорим о романтизме, мы почему-то избегаем четкого ответа – является ли он формой правдивого изображения действительности, является ли он отражением тех процессов, которые происходили в действительности?» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 82). Острота такой постановки вопроса была связана с тем, что РАПП объявил романтизм крамолой в советской литературе. Реализм в понимании рапповской критики сводился к срыванию масок, а романтизм и вовсе был лишним, потому что «пролетариату не нужно намеренно взвинчивать свои мечты, чтобы затем упасть до уровня действительности <…> “мечты” пролетариата реальны» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 84), тогда как соцреализм признавал романтику, например, романтику трудового подвига: «Труд, как дело геройства, доблести и славы является ведущей магистралью революционной романтики в советской стране» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 90). Подчеркивалось однако, что «красная романтика» не может быть синонимом стихийности в изображении характера и при романтической его прорисовке исключает характерную, например, для поэзии Н. Тихонова и Э. Багрицкого «биологическую» мотивировку взамен социальной, подмену классового «общечеловеческим»: герой в соцреализме должен раскрываться под совершенной неожиданной для романтика внешностью простого трудящегося человека.

Обращение к литературе европейского Ренессанса в докладе Суркова легитимировало для соцреализма гиперболу и фантастику ирреально огромных фигур Рабле, сборище причудливых образов, сотворенных изощренной фантазией Свифта, потусторонние тени и ведьм из пьес Шекспира. «Определить реализм как простое фотографирование действительности обозначает не более и не менее как отсечь его от искусства вообще» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед.хр. 520. Л. 147), – заключил Сурков. Иначе говоря, соцреализм широко раскрывал двери для творчества, а Оргкомитет всеми силами стремился освободить новый термин от заорганизованности, заданной рапповским требованием следования диалектико-материалистическому методу.

Ни в марте, ни в мае писательский всесоюзный съезд так и не был созван. Гронский как фактический в отсутствие Горького глава Оргкомитета не отвечал требованиям ЦК: болел (пьянки с писательской братией), неумение унять грызню писательских групп, трусливое лавирование вместо исполнения линии партии, отмежевавшей от литературной политики Авербаха, которого всеми силами возвращал в нее Горький: «(Гронский вбил себе в голову идею о том, что он идет к съезду в условиях ликвидации групповщины и поэтому не хочет замечать работы Авербаха). В результате беспартийные писатели дезориентированы».

Свое понимание обязанностей главы Оргкомитета Гронский представил, оправдываясь, в письме Сталину от 15 мая 1933 г.:

У меня установились связи с сотнями людей из среды интеллигенции. Многие из них бывают у меня, у многих из них я бываю, все они обращаются ко мне со всякого рода просьбами, приходят посоветоваться, звонят по телефону, пишут письма и т.д. и т.п. Это – своеобразная, большая партийная работа, которая нигде и никем не учитывается, но которая меня буквально выматывает. Я подсчитал как-то телефонные звонки и получилось, что в день я подхожу в среднем от 100 до 200 раз к телефону. Можно было бы не подходить к телефону, но ведь эта публика страшно обидчивая. Не подойдешь к телефону, не зайдешь в гости к кому-либо, или, если время от времени не пригласишь к себе, – обидятся эти люди, и обиды эти, к сожалению, очень легко переходят на партию и на советскую власть, не говоря уже о литературных организациях. Кроме того, все они грызутся между собою, интригуют, сплетничают, льстят, пытаются сколотить в своих интересах всякого рода беспринципные группы и группочки. Во всем этом нужно разбираться, быть в курсе всей этой мышиной возни и гнуть, гнуть свою линию, не портя отношений с каждым из писателей и художников, но и не уступая им ни в чем. Я еще никогда не вел такой трудной и такой дьявольски сложной работы <…> Может быть, я плохо выполняю работу среди интеллигенции, может быть, я не гожусь для этой работы, тогда нужно заменить меня другим работником, но работу эту надо вести²⁶.

17 мая 1933 г. окончательно в СССР вернулся Горький. Встречавшая его делегация – Л. Леонов, Вс. Иванов, П. Павленко, Ф. Панферов – известила его, что президиум Оргкомитет не добился внутреннего единодушия, и его состав не пользуется поддержкой беспартийных. 15 августа 1933 г. Горький выступил на заседании очередного пленума Оргкомитета и, апеллируя к международной значимости будущего Союза советских писателей, призвал зачинщиков внутренних конфликтов прийти к согласию.

К лету 1933 г. в Оргкомитете произошла кадровая перестановка. Гронский был оставлен в составе Оргкомитета, но руководство перешло к Горькому. Заместителями были назначены директор Института красной профессуры П.Юдин и Авербах. О деятельности последнего можно судить по письму симпатизировавшего ему Горького 23 сентября 1933 г., адресованному Макарьеву:

Леопольд чувствует себя как будто сносно, даже – повышенно и работает за троих. Вовлечен Юдиным в группу критиков, кои должны заняться изучением литературы в целях: определения признаков и смысла реализма дореволюционной литературы, а также признаков – или посылок – к социалистическому реализму советской, текущей литературы. Вам, вероятно, известно, что предом Оргкома назначен я, несмотря на все мои просьбы не делать этого. И »вот взялся за гуж». Работать приходится, в сущности, троим: Леоп<ольд>у, Юдину, мне, я имею в виду организаторскую работу²⁷.

В сентябре 1933 г. в доме Горького состоялась третья встреча писателей и руководства страны. Воспоминания о ней оставил директор Госиздата Н. Накоряков, вместе с Юдиным организовавший эту подчеркнуто неформальную встречу. Главными вопросами писателей к вождю были: «Как нами будут руководить и кто будет нами руководить, будут ли нами командовать, как писать, или эта творческая часть преимущественно останется в руках писательской части организации?». На что был получен ответ: «Мы организовываем вас не для того, чтобы вами командовать, а чтобы вы сами собой командовали, сами себя контролировали, сами себе намечали пути и ответственно выполняли, наблюдая, действительно, за процессом своей работы», и чтобы все это происходило «в полном контакте с партией». Во время той же встречи заведующий отделом печати ЦК ВКП (б) Л. Мехлисом был произнесен «уточняющий» тост о том, что строительство социализма требует от «разнородной» писательской средытакого «уплотненного единства», что писателям надо «почистить себя», «самоочиститься»²⁸. Тост испугал присутствовавших. Действительно, в 1933 г., в преддверие съезда, в писательских парторганизациях прошла чистка.

Конец 1933 – начало 1934 г. Оргкомитет был занят просмотром, отбором и рекомендацией кандидатов в члены Союза советских писателей по всем республикам и краям. 7–12 марта 1934 г. состоялся Третий пленум Оргкомитета ССП, на котором прошел смотр Оргкомитетов национальных республик и краев и заслушаны подробные доклады о состоянии литератур на местах: это был последний шаг перед объявлением Всесоюзного писательского съезда.

5 июня 1934 г. Юдин сообщал Горькому: «Расстановка сил в союзе писателей получается интересная и безусловно в нашу пользу. Из 264 принятых сто человек коммунистов (а из 326 непринятых коммунистов 52 ч.). При этом для коммунистов скидки комиссия не делала (только разве в единичных случаях)», в то же время он не скрывал, что «недовольств, ругани и клеветы немало. В такой тяжелой среде без этого трудно обойтись. Работа очень тяжелая. Сложная и не особо интересная, но крайне необходимая»²⁹. 14 июня 1934 г. на имя Сталина, Кагановича и А.А. Жданова была подана докладная записка, подписанная членами Оргкомитета Юдиным, Кирпотиным и Ставским, с просьбой уточнить дату съезда: «Съезд советских писателей откладывался три раза, четвертый срок съезда – 25 июня этого года. Мы считаем, что больше откладывать съезд невозможно <…> Самый крайний срок, на который можно пойти без особого ущерба – это отложить съезд еще на 10–15 дней и окончательный срок установить 5–10 июля»³⁰.

15 июня 1934 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение об открытии Всесоюзного съезда 15 августа 1934 г. Была подготовлена «Справка о ходе работы Оргкомитета»: «15 августа в 6 часов вечера откроется съезд. М. Горький выступит с докладом “Советская литература” <…> 18 августа намечается заключительное слово М. Горького».

Однако Первый съезд советских писателей начал свою работу лишь 17 августа 1934 г. в Доме Союзов: организаторы ждали возвращения Сталина из отпуска.

Партийная линия в литературе приобретала завершающую четкость. Грядущий съезд должен был законодательно оформить не очередное объединение писателей, а «наркомат литературы» – коллегию бессословных профессионалов под строгим партийным надзором на службе у государства.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Окончание доклада товарища Кагановича. Заседание двадцать второе 6 февраля 1934 г., вечернее.

² См.: Стенограмма беседы И.М. Гронского с сотрудниками Архива А.М. Горького 30 ноября 1963 года // Codex manuscriptus: ст. и архивные публикации. М.: ИМЛИ РАН, 2019. C. 74.

³ Кирпотин В. Накануне Первого съезда // Вопросы литературы. 1967, № 5. С. 25.

⁴ Добренко Е.А. Формовка советского писателя:социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999. С.47.

⁵ См.: Овчаренко А.Ю. «Большие двадцатые годы» в истории русской литературы ХХ века: к столетию журнала «Красная новь» // Вестник РУДН. Серия: Литературоведение. Журналистика. 2021. Т. 26. № 2. С. 311–316.

⁶ Сорокина И. Концепции литературного процесса в советской критике // В поисках новой идеологии: cоциокультурные аспекты русского литературного процесса 1920–1930-х годов. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 243.

⁷ Корниенко Н.В. «Нэповская оттепель»: становление института советской литературной критики. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 4, 5.

⁸ Кларк К. Москва, четвертый Рим: сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941). М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 18.

⁹См.: Московская Д.С. Пролетарская литература как проект // Новое литературное обозрение. 2021. № 5. С. 80–93.

¹⁰ См.: Горький и Л. Авербах: неизвестная переписка // Горький и его корреспонденты. М.: ИМЛИ РАН, 2005. Вып. 7. С. 564–578.

¹¹ Аймермахер К.Политика и культура при Ленине и Сталине, 1917–1932. М.: АИРО-XX, 1998. С. 63.

¹² Цит. по: Поливанов К. К истории «артели» писателей «Круг» // De Visu. 1993. № 10 (11). С. 5.

¹³ Кларк К. Москва, четвертый Рим: сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941). С. 484.

¹⁴ Цит. по: Федин К. Горький среди нас: картины литературной жизни. М.: Советский писатель, 1968. С. 22

¹⁵ См.: Примочкина Н.Н. Из истории создания статьи М. Горького «О трате энергии» // Публицистика М. Горького в контексте истории. М.: ИМЛИ РАН, 2007. Вып. 10. С. 464–482.

¹⁶ См. подробнее: Примочкина Н.Н. Писатель и власть: М. Горький в литературном движении 20-х годов. М.: РОССПЭН, 1998.

¹⁷ См.: Суматохина Л.В. М. Горький и писатели Сибири. М.: Инфра-М, 2013. С. 98.

¹⁸ Московская Д.С., Романова О.В., Бакшаева Н.Ю. Массовость и «массовизация» в раннесоветском литературном процессе // Studia Litterarum. 2022. № 4. С. 10–33.

¹⁹ См.: «Счастье литературы»: государство и писатели, 1925–1938 гг. Документы. М.: РОССПЭН, 1997. С. 154.

²⁰ См.: Зелинский К. Одна встреча у М. Горького (Запись из дневника) // Вопросы литературы. 1991. № 5. С. 144–170. «На встречу с руководителями партии и правительства у А. М. Горького были приглашены следующие товарищи: Л. Авербах, М. Шолохов, И. Макарьев, Вс. Иванов, В. Киршон, А. Фадеев (опоздал на полтора часа к началу встречи), В. Зазубрин, Вал. Катаев, Г. Никифоров, Л. Леонов, И. Разин, Л. Сейфуллина, М. Кольцов, А. Афиногенов, П. Павленко, Гр. Цыпин, Н. Никитин, И. Тройский, С. Маршак, Ю. Герман, В. Ермилов, В. Герасимова, Л. Никулин, Ф. Березовский, Ф. Гладков, Ф. Панферов, В. Луговской, Э. Багрицкий, К. Зелинский, М. Чумандрин, А. Сурков, Г. Кац, Н. Накоряков, Н. Огнев, Евг. Габрилович, А. Малышкин, Ю. Либединский, Ш. Сослани, В. Кирпотин, Л. Субоцкий, В. Бахметьев, М. Колосов, В. Ильенков». «На ней не присутствовали и многие видные писатели того времени, такие, как А. Н. Толстой, Ник. Тихонов, Б. Пильняк, И. Эренбург, М. Шагинян, Н. Асеев, С. Кирсанов, М. Пришвин, В. Инбер, К. Паустовский, Б. Пастернак, А. Серафимович, М. Зощенко, И. Бабель, Д. Бедный, И. Сельвинский, С. Сергеев-Ценский, А. Веселый, К. Чуковский, и др. (Б. Пильняк приезжал к А. М. Горькому объясняться, почему его не пригласили на собрание). Не присутствовали и писатели из республик и национальных областей. С другой стороны, были и случайные люди (например, ростовский молодой поэт Г. Кац). Отсутствовал К. Федин, находившийся в санатории в Швейцарии. На составе участников собрания, очевидно, сказалась тогдашняя симпатия А. М. Горького к руководителям РАПП. …Одиннадцать человек, т.е. каждый четвертый участник собрания, были арестованы и погибли в лагерях или были расстреляны: П. Постышев, М. Кольцов, Л. Авербах, В. Киршон, Г. Никифоров, И. Тройский, В. Зазубрин, И. Макарьев, Г. Цыпин, И. Разин, П. Крючков. Впоследствии все они были реабилитированы. Из них вернулись только двое – И. Гронский и И. Макарьев (вскоре покончивший с собой)» (Там же. С. 145, 169–170).

²¹ См.: Там же. С. 148.

²² Там же. С. 162, 167, 163.

²³ См.: Московская Д.С. Обзор материалов работы секции писателей-краеведов Всероссийского союза советских писателей (1929–1931) по документам ОР ИМЛИ РАН // Пятые всероссийские краеведческие чтения. М.: Издательский центр «Краеведение», 2012. С. 468–474; Московская Д.С. Доклад А. Белого о культуре краеведческого очерка // Codex manuscriptus: ст. и архивные публикации. М.: ИМЛИ РАН, 2023. Вып. 3. С.15–94.

²⁴ «Литературный фронт»: история политической цензуры, 1932–1946 гг. М.: Энциклопедия российских деревень, 1994. С. 11.

²⁵ См.: Баскевич И. Творческий метод или «система» социалистического реализма? // Вопросы литературы. 1983. № 4. C. 3–18.

²⁶ Цит.: Большая цензура: писатели и журналисты в стране советов, 1917–1956. М.: МФД; Материк, 2005. С. 293.

²⁷ Литературное наследство: Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М.: Наука, 1963. Т. 70. С. 279.

²⁸ «Мы организовываем вас не для того, чтобы вами командовать»: встреча Сталина с советскими писателями в 1933 году // Источник. 2003. № 5. С. 61, 58, 61.

²⁹ Горький и П. Юдин: Неизданная переписка // Горький в зеркале эпохи: (неизданная переписка). М., ИМЛИ РАН, 2010. Вып. 10. С. 648.

³⁰ Начиналось так… [Об открытии Первого съезда советских писателей] // Литературная газета. 2009. № 33. 26 августа – 1 сентября. С. 5.